Иванов Ю.А. Православные, старообрядцы, иудеи и мусульмане: опыт сосуществования в российской провинции второй половины XIX — начала ХХ в. (Выводы)

Сосуществование различных конфессий в российской провинции было не самым главным сюжетом межнациональных и межконфессиональных отношений в Российской империи. Тем не менее, в условиях государственного статуса православия иноверие всегда создавало некую напряженность в обществе, которую традиционалистская российская провинция пыталась решить по проверенному рецепту: Сосуществование различных конфессий в российской провинции было не самым главным сюжетом межнациональных и межконфессиональных отношений в Российской империи. Тем не менее, в условиях государственного статуса православия иноверие всегда создавало некую напряженность в обществе, которую традиционалистская российская провинция пыталась решить по проверенному рецепту: «свой — чужой». Этот принцип был достаточно действенным в «коренных» губерниях Европейской России, где число «чужих» в процентном отношении было мизерным. Это создавало приятную для власти иллюзию, что данной проблемы не существует, а правда всегда на стороне большинства. В качестве характерного и достаточно типичного локального сюжета обратимся к ситуации в Шуйском уезде Владимирской губернии.

Разумеется, для мироощущения русской провинции была характерна бытовая немотивированная ксенофобия, связанная с типичным для рассматриваемого периода этнонациональным, а не государственно-гражданским определением русской идентичности. Немаловажно и то, что в конце XIX — начале ХХ в. понятие «православный» приобретает в традиционалистских слоях еще и этноидентификационный (протонациональный) оттенок. Вера стала критерием «русскости». Самодостаточность уездной жизни порождала бытовую ксенофобию, которая была тем сильнее, чем ниже был культурно-образовательный уровень. Особенно заметна она была в крестьянской среде. Неосознанные страхи перед всем «чужим», особенно в вопросах религиозной обрядности, весьма активно поддерживались приходским духовенством (в полной мере это относилось как к мистическому, так и рационалистическому сектантству).

Так, по свидетельству сельского священника Ф. Казанского, для крестьян Шуйского уезда евреи были прежде всего инородцами-«нехристями», такими же, как французы, немцы, греки или цыгане (в начале ХХ в. к этому ряду добавятся китайцы): «их не задевают, но относятся с презрением». Они не «греко-католики», иудеи или мусульмане как таковые, а просто «не русские» не столько в национальном, сколько в религиозном смысле, что не исключало и чисто этнической идентификации. В 70—90-е гг. XIX в. такое отношение к представителям нехристианских конфессий было не только в крестьянской среде.

Для Центральной России парадоксальное исключение составляли лишь татары — к ним относились с большей терпимостью, хотя, как отмечал современник, «случается татарин-торговец попросит молока в пост, и ему дают бабы, только ложкой этой долго не едят, “пока татарин не выдохнется”». В то же время, нет никаких оснований считать, что в сознании провинциального обывателя существовало убеждение, что инородец — враг и уже поэтому заведомо плох.

Для городских обывателей 80—90-х гг. XIX в. евреи не были особым раздражающим фактором: экономические интересы практически не пересекались. Не было ни случаев гиюра, чего особенно боялся Святейший Синод, ни конфликтов на религиозно-бытовой почве.

Местные церковные власти были к иудеям, в силу их малочисленности и отсутствия празелицких намерений, индифферентны. Для приходского духовенства они не ассоциировались с конфессиональным противостоянием. Гражданская же администрация по отношению к евреям просто следовала букве законодательства, не проявляя инициативы, но и не допуская послаблений.

Парадоксально, но для провинциальной жизни с точки зрения толерантности и разрешения этноконфессиональных проблем куда острее стоял вопрос об отношениях сторонников официального православия и старообрядцев: здесь и столкновение интересов, и взаимовлияние было и острее, и болезненнее. Не случайно «старообрядческий соблазн» был головной болью официальной церкви вплоть до 1917 г. и особенно остро сказывался не в столицах, а в провинции.

«Свой — чужой». Этот принцип был достаточно действенным в «коренных» губерниях Европейской России, где число «чужих» в процентном отношении было мизерным. Это создавало приятную для власти иллюзию, что данной проблемы не существует, а правда всегда на стороне большинства. В качестве характерного и достаточно типичного локального сюжета обратимся к ситуации в Шуйском уезде Владимирской губернии.

Разумеется, для мироощущения русской провинции была характерна бытовая немотивированная ксенофобия, связанная с типичным для рассматриваемого периода этнонациональным, а не государственно-гражданским определением русской идентичности. Немаловажно и то, что в конце XIX — начале ХХ в. понятие «православный» приобретает в традиционалистских слоях еще и этноидентификационный (протонациональный) оттенок. Вера стала критерием «русскости». Самодостаточность уездной жизни порождала бытовую ксенофобию, которая была тем сильнее, чем ниже был культурно-образовательный уровень. Особенно заметна она была в крестьянской среде. Неосознанные страхи перед всем «чужим», особенно в вопросах религиозной обрядности, весьма активно поддерживались приходским духовенством (в полной мере это относилось как к мистическому, так и рационалистическому сектантству).

Так, по свидетельству сельского священника Ф. Казанского, для крестьян Шуйского уезда евреи были прежде всего инородцами-«нехристями», такими же, как французы, немцы, греки или цыгане (в начале ХХ в. к этому ряду добавятся китайцы): «их не задевают, но относятся с презрением». Они не «греко-католики», иудеи или мусульмане как таковые, а просто «не русские» не столько в национальном, сколько в религиозном смысле, что не исключало и чисто этнической идентификации. В 70—90‑е гг. XIX в. такое отношение к представителям нехристианских конфессий было не только в крестьянской среде.

Для Центральной России парадоксальное исключение составляли лишь татары — к ним относились с большей терпимостью, хотя, как отмечал современник, «случается татарин-торговец попросит молока в пост, и ему дают бабы, только ложкой этой долго не едят, «пока татарин не выдохнется». В то же время, нет никаких оснований считать, что в сознании провинциального обывателя существовало убеждение, что инородец — враг и уже поэтому заведомо плох.

Для городских обывателей 80—90-х гг. XIX в. евреи не были особым раздражающим фактором: экономические интересы практически не пересекались. Не было ни случаев гиюра, чего особенно боялся Святейший Синод, ни конфликтов на религиозно-бытовой почве.

Местные церковные власти были к иудеям, в силу их малочисленности и отсутствия празелицких намерений, индифферентны. Для приходского духовенства они не ассоциировались с конфессиональным противостоянием. Гражданская же администрация по отношению к евреям просто следовала букве законодательства, не проявляя инициативы, но и не допуская послаблений.

Парадоксально, но для провинциальной жизни с точки зрения толерантности и разрешения этноконфессиональных проблем куда острее стоял вопрос об отношениях сторонников официального православия и старообрядцев: здесь и столкновение интересов, и взаимовлияние было и острее, и болезненнее. Не случайно «старообрядческий соблазн» был головной болью официальной церкви вплоть до 1917 г. и особенно остро сказывался не в столицах, а в провинции.

© Иванов Ю.А., 2010

Институт «Открытое общество», Центрально-Европейский университет

Институт «Открытое общество», Центрально-Европейский университет

http://www.soros.org/,http://www.ceu.hu/

Франко-российский центр гуманитарных и общественных наук

Франко-российский центр гуманитарных и общественных наук

http://www.centre-fr.net/

Центр украинистики и белорусистики Исторического факультета МГУ

Центр украинистики и белорусистики Исторического факультета МГУ

http://www.hist.msu.ru/Labs/UkrBel/